Любовь, сионизм и весна
Иллюстрация: Gemini.com
Михаил ФРЕНКЕЛЬ
Весенний день был ох как хорош! Любимая среда. Почему любимая? Да потому что выходной. Вернее, творческий день, когда не нужно приходить в редакцию, но следует работать дома. Да кто же проследит, кропаешь ли ты что-то или просто отдыхаешь. Главное, чтобы в следующий номер газеты дал интересный материал.
С этими размышлениями Даня со „Спидолой“ в руках приземлился на бульварную скамейку. Эх, хорошо-то как! – подумал он. Воздух прозрачен, солнышко светит, птички поют…
И тут со скамейки неподалеку донесся скрипучий голос:
— А как бы было хорошо, если бы Совет безопасности ООН поручил Советскому Союзу наказать Израиль за его агрессию!
Даня повернул голову в сторону, откуда раздался голос. На одной из соседних скамеек сидели два пенсионного возраста гражданина. У обоих были потрепанные физиономии и обвислые животы. Очень не хотелось связываться с этими злобными мудаками. Но только неделю назад, благодаря золотым рукам Кешки, переделавшего „Спидолу“ так, что она ловила без глушилки любые голоса, Даня прослушал аргументированный коммент по Ближнему Востоку, и из него, как ни крути, выходило, что агрессор – как раз не Израиль.
В какие-то секунды он, сам того от себя не ожидая, придумал импровизацию, встал со скамейки и подошел к продолжавшим нести чушь о всемирных заговорах старым засранцам. Махнув перед их рожами красной книжицей редакционного удостоверения, заговоршицки тихо представился:
— Лейтенант КГБ Колинько. Граждане, мы понимаем ваши справедливые чувства. Но не нужно вслух говорить о международных планах нашего правительства. Это большой секрет, и за его разглашение может последовать суровое наказание.
При этих словах он взглянул на их фейсы. В глазах старых говнюков застыл ужас. Даня строгим голосом попрощался и пошел вниз по аллее, давясь от смеха.
Прогулявшись минут десять, вновь присел на скамейку, решил послушать музыку и включил „Спидолу“. Внимать „голосам“ вне дома он при всем своем фрондерстве все же не решался. А слушая их, можно было узнать немало интересного и познавательного. Вот, например, на днях на „Голосе Америки“ после очередной порции „злостной клеветы“ на советскую родину Даня услышал голос все еще живого Александра Федоровича Керенского. Старик, кроме всего прочего, вновь хнычущим голосом пожаловался на оболгавших его большевиков. Не убегал он из Зимнего в женском платье. Не у-бе-гал! Просто вышел из здания, сел в авто и уехал. Сначала спрятался на конспиративной квартире, а затем в суматохе тех дней выбрался из взбунтовавшейся России за границу.
Еще раз про себя усмехнувшись, Даня включил приемник. Из него громко понеслась развеселая песня с политически дюже грамотным припевом:
Запомни на все времена:
Любовь, комсомол и весна!
Он нервно крутанул ручку настройки, чтобы избавить свой слух от комсомольской лабуды, и вскоре услышал голос старины Пола „Йес тудей“. О, это – то , что надо! Даня зажмурил глаза. Три минутки прослушивания любимой песни прошли бы в полном блаженстве. Но они прервались звуками чьих-то шагов и громкими всхлипываниями. Он открыл глаза и увидел, что к нему приближалась плачущая Каринка. Худенькая, небольшого росточка, но большеглазая и очень милая. Она была соседкой его закадычного друга Витальки, с которым они учились в одном классе. Честно говоря, Каринка нравилась ему. Однако не так, чтобы за ней бегать и уговаривать. Они виделись время от времени на вечеринках в просторной квартире Виталия, и Дане иногда казалось, что он ей тоже небезразличен. Но ничего серьезного между ними не было. Так, танцы-шманцы-обжиманцы, не более.
Даня встал и взял подошедшую к нему девчонку за плечи.
— Карина, малая, что с тобой? Кто обидел?
Плач ее перешел в рыдания. Даня усадил ее на скамейку, стал говорить, что он с ребятами прибьет любого, кто посмел ее обидеть. Она еще долго ревела. Даня обнял ее за плечи и утешал, как мог. Наконец она немного успокоилась и скввозь слезы сказала:
— Ирка назвала меня дрянью, предавшей родину. А другие зааплодировали. Ты же знаешь, как она всегда ко мне подлизывалась. А тут…
Это было правда. Ирка, однокурсница Карины, из-за своего „экстерьера“ имела прозвище Яга-баба и постоянно пыталась компенсировать этот свой недостаток экстравагантным поведением. Даня помнил, как Ирка во время одной вечеринки у Виталика пьяная вскочила на стол и, высоко задрав юбку, заплясала, припевая известную одесскую песенку „Оц-тоц-перевертоц, бабушка здорова“, при этом подскользнувшись она влезла ногой в большую тарелку с холодцом, который должен был стать основным блюдом ужина. Пришлось пить не закусывая, чем далеко не все присутствующие остались довольны, особенно девчонки.
Ирка всегда заискивала перед миленькой Кариной еще и потому, что только благодаря ей попадала на тусовки к Витальке.
Карина почти перестала плакать и рассказала, что идет с собрания, на котором ее отчислили из института и исключили из комсомола.
Даня все понял. Отец Карины, кандидат искусствоведения Григорий Лазаревич, лет пять назад неожиданно загорелся идеями сионизма. С большим удивлением коллеги стали слышать от него рассуждения не о творчестве импрессионистов, а о движении сионистов. Он говорил о них с большим энтузиазмом. Само собой, среди его ужас каких интеллигентных приятелей были и „искусствоведы в штатском“. И в один непрекрасный день Григория Лазаревича вызвали в кабинет ректора вуза, где он преподавал. Там ректор деликатно оставил его один на один с приятного вида мужчиной средних лет. И тот завел с ним душевную беседу о том, что ни Теодор Герцель, ни Зеэв Жаботинский и уж тем более ни Моше Даян не являются жрецами искусства. Так зачем же ему, известному искусствоведу, морочить голову друзьям разговорами об их деятельности. В ответ Григорий Лазаревич пообещал подумать, и они расстались довольные друг другом.
Однако после того, как Григорий Лазаревич подумал, он взял да подал „куда надо“ заявление с просьбой разрешить его семье выезд к родственникам в Израиль.
На самом деле никаких родственников на Земле Обетованной у Лазаревича и его жены не было. Но хитрющие сионюги вызов ему прислали. И тут все завертелось! Из вуза его вскоре уволили „по сокращению штатов“. Слава Богу, Риту Семеновну как высококлассного специалиста на работе оставили. Главный бухгалтер треста Иван Степанович, судя по всему, имел какой-то сантимент к евреям. Такой вывод сотрудники сделали потому, что на праздничных междусобойчиках он, выпив рюмку-другую, любил, пуская слезу, петь под гитару „Купите папиросы“. Так или иначе, но зарплата Риты Семеновны стала единственным источником доходов семьи. Первокурсницу Карину, видимо, получив некое указание, в институте тоже не трогали.
В безденежном отказе прошло три года. И вдруг, не то в лесу что-то сдохло, не то Брежнев в Киссинджером на охоте о чем-то договорились, но в дружную семью наконец-то пришла радость: они получили разрешение на выезд в Израиль. Радость тут же продолжилась тем, что Риту уволили по-тихому, без скандала. Но вот Каринке сегодня устроили аутодафе.
Даня все успокаивал и успокаивал Карину, а она ревела и ревела. И тогда он вспомнил, что у него дома в серванте стоит неначатая бутылочка дефицитного „Черного доктора“. И Даня из самых чистых, дружеских побуждений предложил Карине пойти к нему домой – выпить хорошего винца, успокоиться и уже в таком виде идти домой, чтобы не слишком волновать родителей. Она еще раз всхлипнула – и согласилась.
Даня жил с мамой в однокомнатной квартире в „хрущебе“. Водить девушек домой было сложновато. Но как раз сегодня мама сказала, что поедет к старшей сестре и там заночует. С недавних пор она нередко так поступала после смерти мужа сестры, чтобы не оставлять ее одну.
…Они выпили первую, вторую, третью рюмки. Даня сказал, что поищет в холодильнике какую-нибудь закуску. Но Карина, уже захмелев, невольно спародировала героя старого кинофльма, заявив: „Я после третьей не закусываю“. И тут же, подойдя к зеркалу и увидев там свое заплаканное личико, сообщила, что ей нужно умыться а лучше – принять душ. Он проводил ее в ванную, а сам пошел на кухню, пытаясь все-таки найти какую-нибудь еду. Минут через пять вспомнил, что не дал Карине полотенце, взял из шкафа большое махровое и понес ей. Как-то само собой получилось, что открыл дверь ванной, забыв постучать.
Струи воды стекали по Карининому стройному телу. Завидев его, она почему-то не стала с ойканьем прикрывать руками девичьи сокровища а улыбаясь глядела на него. Тогда, отбросив полотенце, Даня подошел к ней и, подняв на руки, понес в комнату.
…Сразу после близости она, чмокнув его в щеку, прошептала: „Вот теперь мне точно нужно под душ“, — и выбежала из комнаты. А Даня включил ночник и неожиданно для себя обнаружил на простыне пятнышки крови. Выходит, он был у нее первым мужчиной? А она у него – первой девственницей. Первой и,как показала дальнейшая жизнь, единственной. Дон Жуаном он не был, но так уж получалось, что среди его интимных подружек преобладали замужние дамы. Да и женился он впоследствии на женщине, у которой уже был маленький сын.
Но все это было потом. А тогда Карина, сказав по телефону родителям, что уезжает на дачу к подруге, пробыла у него несколько дней. А он упросил мать не возвращаться домой, мотивируя это тем, что… Да, в общем, ничем не мотивируя. Но она согласилась в надежде, что сынуля наконец-то собрался жениться.
…Григорий Лазаревич с женой и дочерью отбыли на Святую Землю через три месяца. Немногочисленные гости, посетившие прощальную вечеринку, проходили по двору к подъезду, с неловкостью поглядывая на ближайший забор, на котором черной краской большими буквами было выведено „Жиды, убирайтесь в свой Израиль“.
— Вот мы и убираемя поскорее, — встречая гостей, грустно говорил Григорий Лазаревич.
Связь Даня и Карина решили держать через Ниночку Никитенко. Она на том злополучном собрании не только не сказала Карине ни единого плохого слова, но и уговорила промолчать еще двух девочек. Это был поступок, и он был оценен доверием.
Первое время Карина и Даня писали друг другу довольно часто. Но не так много чтобы подставлять Нину. Ведь „там, где надо“ могли заинтересоваться, почему у нее такая бурная переписка с Израилем. За это время Даня узнал, что поселились они в Бат-Яме, что Карина пошла в ульпан, иврит ей дается легко и, выучив его, она продолжит учебу в Иерусалиме. А спустя некоторое время, подойдя к дверям своей квартиры, увидел на пороге маму. Она почему-то не впустила его в квартиру, а наоборот, слегка вытолкнув на лестничную площадку и размахивая какой-то бумагой, громко, чтобы слышали соседи, закричала: „Против моего сына, советского журналиста, устроили провокацию. Но пусть все знают: мы никуда не едем! Вы слышите? Ни-ку-да!“
Только после этого она впустила Даню в коридор и вручила ему лист бумаги. Это был вызов в Израиль от несуществующих родственников. От кого пришел вызов, он так никогда и не узнал. А мама перечеркнула текст вызова синим карандашом и написала „Мы никуда не едем“.
Через несколько дней позвонила Нина и попросила о встрече. Они увиделись на затемненной аллее в парке. „Как настоящие сионистские агенты“, — пошутил он. Но Нина шутку не поддержала и с грустью сообщила, что получила диплом и распределена на работу в „почтовый ящик“. Так в Союзе называли предприятия, работавшие на „оборонку“. Нина должна была получить какой-то допуск секретности, и поэтому ей действительно нельзя было рисковать, переписываясь с кем-то в Израиле.
— Извини, — сказала Нина.
— Да что ты! Огромное тебе спасибо.
Так прервалась их переписка.
Как-то на улице к нему подскочила Ирка и запыхавшись затараторила:
— Ой, Данечка, как я рада тебя видеть! Как там Каринка?
— Пошла ты туда, куда и так любишь ходить, — зло бросил он и не оглядываясь зашагал дальше.
В год развала развала СССР Даня возглавил еврейскую газету. А вскоре в составе делегации отправился в Израиль. Бат-Ям в их программе не значился. Да и нужно ли было им встречаться… Он уже – немало лет женат, да и она, наверное, давно замужем. Так что он ее не искал.
Прошло еще время, и на вещевом рынке на площади у стадиона он неожиданно увидел Нину, стоявшую за прилавком.
— Ты что тут делаешь?
— Торгую. НИИ наш сдох, а жить как-то надо. Вот подруга и пристроила. Слушай, хочешь джинсы? Настоящие, американские, фирмА. Тебе, как старому другу, по дешевке отдам.
Джинсы пришлись ему впору. Приобняв на прощанье Нину, он отошел от прилавка. И вдруг она вдогонку ему крикнула:
— Ой, Данечка, я же забыла! Мне пару дней назад из Израиля позвонила Карина.
— Что? Что ты сказала?
— Я говорю, звонила Карина. Проболтали целый час, она сказала что деньги на разговор у нее есть. Тебя все время вспоминала. Я рассказала ей все, что знаю: и про жену, и про сына…
— А как она?
— Замужем. Дочка. Работает технологом в корпорации. На жизнь не жаловалась, но голос был не очень веселый. Так мне показалось…
— А свой номер назвала?
— Да, конечно. Вот, запиши.
Через полгода он отправился на международный конгресс журналистов в Иерусалим. После нескольких дней заседаний, в канун шабата набрался смелости и позвонил.
Голос его она узнала сразу. Тихо сказала: „Приезжай“.
Они встретились на набережной Бат-Яма у ресторана „Горилла“. Карина выглядела так, как будто не прошло двадцать лет. Он ей об этом сказал.
— Маленькая собачка – всегда щенок, — грустно отшутилась она.
Немного посидели в ресторане, вспоминая молодость и рассказывая друг другу, как они прожили эти годы. Затем решили спуститься к морю. На просторной площадке лестницы сидел мужик и играл на аккордеоне „Summertime“, перед ним лежала бейсболка, а в ней виднелся гелт.
— Поддержим служителя муз, — сказал Даниил и положил в бейсболку 20 шекелей.
Заслышав знакомую речь, музыкант произнес:
— Офигенное спасибо. А вам, ребята что-нибудь сыграть?
— А знаешь, друг, — неожиданно сказала Карина, — сыграй нам что-нибудь советское, комсомольское.
Маэстро в ответ улыбнулся и заиграл „Песню о тревожной молодости“, затем что-то о БАМе. А еще – ту самую песню, что звучала из Спидолы тогда на бульваре. Парень играл и дурачась пел ее с фальшивым пафосом. Вот только припев он переиначил по-своему:
— Любовь, сионизм и весна, — растягивая меха аккордеона, громко выводил он.
А они стояли обнявшись под жарким израильским солнцем и слушали, плача и смеясь.
