Рассказ

Дом «Слово»

| Номер: 08/386 Август 2025

Фрагмент из автобиографической повести

Якуб ЗАИР-БЕК

Чем дальше уходит от нас трагический день 22 июня 1941-го — дата нападения гитлеровской Германии на СССР, тем меньше остаётся не только ветеранов этой войны и тружеников тыла, но уже и нас, «детей войны», родившихся незадолго до неё и переживших со своими мамами, бабушками и дедушками, другими родственниками труднейшие испытания, выпавшие на их долю в то страшное лихолетье.

Не прошла война и мимо меня, хотя я был тогда в весьма нежном возрасте, поскольку родился за три года до её начала. Тем не менее, у меня сохранились отрывочные воспоминания о моем военном детстве на Урале, где наша семья оказалась волей случая.

Менее, чем за год до войны, в конце 1940 г., из города Пенза наша семья переехала в город Орск Чкаловской, ныне Оренбургской, области. Отец и мать работали в местном драматическом театре. Когда началась война, многие мужчины, актеры и сотрудники театра, были призваны в Красную армию, и театр практически прекратил своё существование. Отец не был призван в армию по возрасту и здоровью: ему было уже 43 года и у него был «букет» болезней, «заработанных» ещё в Гражданскую войну и в период послевоенной разрухи. Вскоре на Урал стали прибывать эшелоны из западных областей Союза с эвакуированными промышленными предприятиями и учреждениями, с оборудованием и персоналом. Оказавшись в Орске без работы, мои родители решили переехать в другой город Чкаловской области, в Бузулук, крупный железнодорожный узел на Урале, где шло формирование воинских частей, спешно строились заводы, размещались госпитали для раненых.

Отец, театральный режиссер по профессии, был прикомандирован к политотделу военной комендатуры, занимался формированием бригад артистов и организацией их выступлений, которые дали в воинских частях, госпиталях, в рабочих и сельских клубах, паровозных депо сотни концертов для раненых бойцов и командиров Красной армии, солдат, отправляющихся на фронт, для тружеников тыла. Если вспомнить, что в те годы телевидения еще не было, то станет ясным, что встречи с «живыми» артистами были чрезвычайно важны для поднятия боевого духа у бойцов, тружеников заводов, фабрик, сёл.

В начале войны в Бузулук был эвакуирован харьковский музыкально-драматический театр им. Кропивницкого. Артисты этого театра участвовали в работе концертных бригад, выступавших перед бойцами Красной армии в Бузулуке. Они пели задушевные украинские песни, танцевали, читали стихи Шевченко и советских поэтов. А вскоре после того, как Харьков в августе 1943 г. был освобожден от немецкой оккупации, театр был назначен к реэвакуации и начал собираться в дальнюю дорогу домой. Отец решил с этим театром ехать в Украину. Поздней осенью 1943 г. мы много дней ехали эшелоном с Урала в Харьков. Больше стояли, чем ехали, пропуская воинские эшелоны на фронт. Хорошо помню нашу теплушку с нарами и железной печкой посередине, с раскалённой докрасна железной трубой. На этой печке женщины готовили нехитрую снедь, а вечерами, когда уже становилось весьма холодно, около нее грелись обитатели нашей теплушки. Помню виды из маленького окошка: разрушенные войной деревни, руины и голые трубы посреди полей. Но наш эшелон прибыл вовсе не в Харьков, как предполагалось вначале, а в райцентр Волчанск Харьковской области, потому что в Харькове не осталось ни одного целого театрального или клубного здания, где можно было бы играть спектакли, а вот в Волчанске полусохранившееся здание клуба нашлось…

Помню холодную зиму 1943/44 гг. в Волчанске в плохо отапливаемой и сырой хате, где в углу росли грибы-поганки на тонких белых ножках…

Всё же весной 1944 г. мы переехали в Харьков и поселились в доме, носящим название Дом «Слово», в котором в 20-30-е годы прошлого века жила целая плеяда известных украинских писателей и поэтов, других деятелей культуры.

Тогда, ранней весной 1944 г., Харьков стоял в руинах. Нацисты, отступая из города, взорвали очень много предприятий, общественных зданий и просто жилых домов. Как я узнал позже, в городе была уничтожена даже не половина, а до 70% жилого фонда. Воды и центрального отопления в домах не было. Воду брали из колонок на улице, а квартиры отапливались „буржуйками“. Все стены и окна домов дымили сотнями и тысячами печных труб… То, что можно было как-то отремонтировать, латалось на скорую руку и «заселялось». Люди были счастливы, когда на семью из 5-6 человек доставалась комнатушка метров 10-12 в коммунальной квартире.

Нашей семье ещё повезло. Как я уже упомянул выше, мы поселились в большом сером доме под номером 9, чудом уцелевшем во время оккупации, на улице с не очень поэтическим названием Барачный переулок (теперь – ул. Культуры), рядом с Сумским базаром.  История этой улицы начиналась в 1890-х годах. Тогда возле военного лазарета, расположенного на окраине города, построили бараки для больных и раненых. Вот, из-за этих бараков улица и получила неблагозвучное, но вполне понятное название – Барачный переулок. Уже позже переулку присвоили статус улицы. Название её неоднократно менялось, и только с 1958 года улица стала носить название Культуры. Дом, в котором мы поселились, был известен в Харькове как «Дом „Слово“». В довоенные годы „концентрация“ талантливых и творческих людей на один квадратный метр этого дома просто зашкаливала. Это здание упоминается во многих художественных и мемуарных произведениях и, как теперь бы сказали, это был престижный дом, в котором жили украинские писатели, поэты, журналисты, режиссеры, художники, среди которых — Павло Тычина, Владимир Сосюра, Остап Вишня, Иван Багмут, Лев Квитко, Юрий Смолич и многие другие. Для жильцов Дома писателей в 1920-30-х гг. создали невиданные по тем временам условия для жизни: установили телефоны во всех квартирах, оборудовали прачечную, столовую, солярий, душевые кабинки и даже детский сад во дворе. Но в конце 1930-х гг., в разгар сталинских репрессий, многих жильцов этого дома репрессировали — либо расстреляли, либо отправили в лагеря, обвинив в украинском буржуазном национализме. Мемориальная доска с неполным списком имен живших и работавших здесь писателей появилась лишь в конце 1980-х гг. на гребне „перестройки“, но десять лет спустя эта доска была сорвана и разбита неизвестными лицами. Памятный знак, дополненный новыми именами, был установлен на стене дома без официального открытия ко Дню независимости Украины в августе 2003 года.

Кстати, в 2017 г. вышел украинский полнометражный документальный фильм «Дом „Слово“: Бесконечный роман», в котором рассказывается о ранней истории дома и кровавых репрессиях против его обитаталей. А 9 мая 2024 г. в Украине в прокат вышла уже игровая лента режиссера Тараса Томенко под таким же названием: «Дом «Слово». Бесконечный роман». Это история украинских советских писателей 1920-х годов из кооперативного дома в Харькове, писателей, за которыми закрепилось обобщающее название «поколение расстрелянного Возрождения». Советская власть сначала поселила их вместе, вместе склоняла к сотрудничеству, а сопротивлявшихся – уничтожала.

Но в 1944 году в Доме «Слово» уже было мало квартир писателей, а были оборудованы коммуналки, в одной из которых, на первом этаже во втором подъезде, поселилась наша семья. Выделили нам там на четверых — папа, мама, бабушка и я (дедушка к тому времени уже уехал в московский Дом ветеранов сцены) — даже не комнату с отдельным входом, а небольшую проходную комнату, метров 12-15, правда, с балконом, в большой квартире известной украинской детской писательницы, поэтессы, сценаристки, сказочницы, музыкального критика Марии Романовской, в которой она жила одна, то есть ее просто, как тогда говорили, «уплотнили». В квартире Марии Михайловны мы жили с ранней весны 1944 г. по осень 1945 г. Она сама только недавно, в конце 1943 г., вернулась из Таджикистана, где была в эвакуации. Своих детей у нее не было, и она очень тепло относилась ко мне, возможно потому, что я был еще очень слаб после полученных тяжелых травм и перенесенных операций, о которых рассказывал в предыдущей части этих очерков. Она подарила мне несколько книжек со своими сказками и, читая их, я получал первые уроки украинского языка. Кроме Марии Михайловны, из других знаменитых жильцов этого дома я запомнил поэтессу Наталью Забилу, поэта и писателя Игоря Муратова и писателя-сатирика Александра Хазина, который вскоре уехал в Ленинград, был автором многих миниатюр для театра Аркадия Райкина и даже заведующим литературной частью этого театра. А «прославился» он на всю страну не райкинскими миниатюрами, а попав, совместо с Михаилом Зощенко и Анной Ахматовой, под каток нещадной критики в партийном постановлении 1946 года «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» и в докладе главного сталинского идеолога А.А.Жданова на собрании партийного актива Ленинграда. Александра Хазина в частности, шельмовали за его остроумную пародию «Возвращение Онегина», в которой автор переносит литературного героя в современный Ленинград:

„В трамвай садится наш Евгений / О, бедный, милый человек! / Не знал таких передвижений / Его непросвещенный век / Судьба Евгения хранила / Ему лишь ногу отдавило / И только раз, толкнув в живот / Ему сказали: «Идиот!» / Он, вспомнив древние порядки / Решил дуэлью кончить спор / Полез в карман… Но кто-то спер / Уже давно его перчатки / За неименьем таковых / Смолчал Онегин и притих…“

Хотя эта травля происходила ещё до начала печально знаменитой кампании по борьбе с так называемыми «безродными космополитами», читай — евреями, но в докладе Жданова уже лились мутные потоки антисемитизма, лишь слегка закамуфлированные идеологическими догмами. Чего стоят лишь ярлыки, навешиваемые на поэта-сатирика Александра Хазина! И пошляк, и клеветник, и порочный пасквилянт, и создатель грязного варева. А какова заключительная фраза: «Как можно пускать хазиных на страницы ленинградских журналов?!» Именно так, с маленькой буквы и во множественном числе. Сам поэт позднее приравнял доклад Жданова асфальтовому катку, который расплющил его жизнь. После постановления Хазин больше не печатался, но писал для эстрады под псевдонимом А. Балашов.

Дом «Слово» был расположен совсем рядом со зданием недостроенной школы №131 и, главное, рядом с печально известными шатиловсками ярами. Шатиловка — исторический район Харькова, в котором преобладали частные дома, утопающие в зелени приусадебных участков. Но в ярах, т.е. в оврагах, после кровопролитных боёв за Харьков остались необезвреженными тысячи или даже десятки тысяч мин, снарядов, гранат, патронов, неразорвавшихся авиабомб. Всё это было лёгкой добычей окрестных пацанов, которые там почти ежедневно гибли или становились калеками. Родители строго-настрого запретили мне выходить со двора. Я играл с ребятами недалеко от дома, на остатках игровой площадки детского садика, бывшего здесь до войны.

Осенью 1945 года отцу предоставили для нашей семьи часть пятикомнатной квартиры в большом доме «подковой», расположенном в центре города, на улице Гиршмана. Я стал распрашивать отца, в честь кого названа эта улица. Он рассказал мне, что ещё до революции в Харькове работал знаменитый врач по глазным болезням Гиршман, который основал здесь больницу, носящую теперь его имя.

Только значительно позже я узнал подробней о знаменитом харьковском враче. Леонард Гиршман родился в 1839 г. в Курляндской губернии, в еврейской купеческой семье уроженцев Гейдельберга, Германия. Затем семья переехала в Харьков, где Леонард Гиршман с золотой медалью окончил гимназию, а затем с отличием — медицинский факультет Харьковского университета. Принял лютеранство. После окончания университетского курса он продолжил обучение в Гейдельбергском университете, работал в лаборатории знаменитого врача и физиолога Германа Гельмгольца. После возвращения в Россию Леонард Гиршман защитил диссертацию, получил учёную степень доктора медицины и звание приват-доцента, а затем профессора по офтальмологии Харьковского университета. В 1872 г. им была основана первая в Харькове и в Украине глазная клиника. Профессор Леонард Гиршман прожил долгую жизнь, он умер в Харькове в 1921 г. и похоронен на городском кладбище №2, кстати, совсем недалеко от его могилы похоронены мои родители.

Здесь я хотел бы прервать рассказ о биографии Гиршмана и вернуться к своим воспоминаниям о школьных годах, в частности, о школе №82, в которую поступил 1 сентября 1945 года…

*****

Как-то очень быстро пролетели две первые четверти 4-го класса и зимние каникулы. А в январе 1949 г. в газете «Правда» была опубликована большая статья «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», которая дала старт новому этапу разнузданной антисемитской пропаганды, слегка завуалированной под борьбу с так называемыми «безродными комополитами». Как известно, в конце 1940-х в СССР начались репрессии в отношении евреев. 13 января 1948 г. агентами госбезопасности был убит известный актер и режиссер, председатель Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) Соломон Михоэлс. В ноябре того же года начались аресты членов ЕАК, большинство руководителей которого в результате закрытого судебного процесса в мае-июле 1952 г. были приговорены к расстрелу. По сути, это было преследованием по национальному признаку. Но СССР провозглашал себя интернациональным государством, признающим равенство и дружбу всех наций и народов. Так как открыто заявить об антисемитской политике в Советском Союзе было недопустимо, то решили использовать политическое клеймо «космополит». С точки зрения советского агитпропа, космополит – это человек, который отклоняется от партийных установок на патриотичное поведение, следовательно, является носителем буржуазных тенденций и занимается «низкопоклонством перед Западом». Вот, якобы на этом основании и преследовали евреев, а вовсе не по национальному признаку. Именно тогда и появилась советская поговорка: «Чтоб не прослыть антисемитом, зови еврея космополитом».

Отец работал в то время на Скульптурной фабрике, вроде бы с театральным делом вообще и с театральной критикой, в частности, напрямую не был связан, хотя иногда и писал для областных газет «Красное знамя» и «Соцiалiстична Харкiвщина» рецензии на театральные спектакли, как правило, под псевдонимом «А.Седой». Тем не менее, он явно чувствовал возможную опасность как для него самого, так и для большинства его друзей и хороших знакомых, которые были евреями. Помню, что в те времена они с мамой часто закрывались в гостиной и о чём-то долго шептались: уже начались репрессии — евреев «пачками» увольняли с работы, исключали из партии и подвергали преследованиям. В газетах и журналах клеймились «безродные космополиты», которые сплошь оказывались евреями. И, как это тогда бывало, тон задавали центральные издания — газеты «Правда», «Известия», «Советское искусство», журнал «Крокодил» и др. Когда цикл моих очерков «По волнам моей памяти…» впервые начали публиковать на сайте «Круг интересов», со мной связалась писательница и журналистка из Израиля Татьяна Азаз-Лившиц, бывшая харьковчанка, которая не только заинтересовалась моими воспоминаниями, но и поделилась важной информацией о своем отце Льве Лившице, который в те страшные времена попал под каток репрессий против «космополитов», что называется, «по полной программе». Лев Лившиц, будучи аспирантом филологического факультета харьковского университета, работал тогда обозревателем в отделе искусств газеты «Красное знамя». В 1949 г. завотделом газеты критик Виктор Морской и его сотрудник Лев Лившиц не только были уволены с работы, но и «загремели» в тюрьму и лагерь именно, как «безродные космополиты». Их исключили из партии и Союза журналистов, а Льва Лившица еще и из асирантуры Госуниверситета. Я не слышал фамилий Морской и Лившиц у нас дома, но я почти уверен, что отец, сотрудничая именно с отделом искусств областной газеты «Красное знамя», был знаком с ними обоими и знал об их судьбе.

Немного забегая вперёд, хочу рассказать читателям об одной из вех моей личной судьбы, определенным образом связанной с «космополитизмом» и «театральными критиками». Выросший в театральной семье, в которой большинство разговоров родителей между собой и с их друзьями велось на театральные темы, я с детства был погружен в театральную атмосферу — актёры, режиссеры, драматурги, новые пьесы, премьеры в харьковских театрах, рецензии, которые писал отец в харьковские газеты под красивым псевдонимом. И всё это с ранних лет как бы определило мой дальнейший жизненный путь: в театральный институт! Причем не на актерское или режиссерское отделение, как можно было подумать, а на театроведческий факультет: я хотел стать театроведом и театральным критиком. Но этому категорически воспротивился мой строгий отец. Он это объяснял тем, что, мол, эти критики получают очень мало за свою работу, перебиваются случайными заработками и вообще «влачат жалкое существование». И он добился своего: мне пришлось под его давлением «податься» в инженеры. Но это случилось, конечно, много позже. Теперь-то я понимаю, что словосочетание «театральный критик» действовало на отца, начиная с 1949 года, просто магически, так как таило в себе опасность преследования со стороны советской власти.

(Фотографии из личного архива автора)