ИСПОВЕДЬ БЫВШЕГО ВОЕННОПЛЕННОГО | Еврейский Обозреватель

ИСПОВЕДЬ БЫВШЕГО ВОЕННОПЛЕННОГО

Лев ФРАНКФУРТ | Номер: Апрель 2013

ИСПОВЕДЬ БЫВШЕГО ВОЕННОПЛЕННОГОКо Дню Катастрофы и героизма

Советское правительство, не подписав Женевскую конвенцию о военно­пленных, лишило их тем самым легитимного статуса и фактически отдало гитлеровской Германии на полный произвол. Советские военнопленные гибли от ран, голода, болезней и зверского обращения. Но надежда выжить все-таки оставалась — у всех, кроме евреев. Им нацисты назначили единственную судь­бу — смерть. Замполит Лев Франкфурт выдавал себя за русского, за обрусевшего немца — и выжил. Он боролся не только за свою жизнь, но и за жизни товарищей по плену. И были благородные люди, которые не дали ему погибнуть.
Полуслепого Льва Большова Франкфурт, рискуя жизнью, спас от выстрела охраны. На «марше смерти» он тащил на себе обессилевшего украинца Петра Килимника и контуженного ленинградца Николая Каекина. Уже после освобож­дения предотвратил расстрел беременной немки Маргарете Бергер и ее мужа. В июле 1945 г. Килимник переслал Франкфурту записку: «Алеша, я Вас не забуду до смерти за то, что спасли мою молодую жизнь». Каекин разыскал Франк­фурта после войны и подарил ему фотографию с надписью: «Лева, помните, что по гроб свой не забуду Вас, ибо Вы мне спасли жизнь в Германии». В августе 1991 г. 83-летняя г-жа Бергер составила и нотариально заверила свидетель­ство о спасении Львом Франкфуртом ее семьи. «В одной из шкатулок моей матери, — писала она, — советские солдаты обнаружили служебный револьвер моего (погибшего. — С. У.) брата… Молодой русский офицер-переводчик… убедил своих товарищей в правдивости наших показаний и в том, что мы, Бергеры, не нацисты».
Официальных данных о количестве советских военнопленных не существу­ет. Опубликованная Минобороны РФ в 2005 г. цифра 4,559 млн. человек вклю­чает, кроме пленных, также пропавших без вести. Военнослужащих-евреев попало в немецкий плен, по сообщению исследователей Павла Поляна и Арона Шнеера, 80 тыс. Согласно официальному изданию Генштаба Вооруженных сил РФ «Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь» (2010 г.), вернулись из плена в конце и после войны 1 836 562 чел., в том числе 4457 евреев. Более 75 тыс. еврейских военнопленных были убиты нацистами.
После переезда с женой и дочерью из Петербурга в Германию бывший врач Лев Франкфурт работает переводчиком в Еврейской общине Бад-Наугейма.
Впервые двухчасовой рассказ Франкфурта о плене был записан на немецком язы­ке в феврале 1997 г. для Фонда Спилберга. В июле 2005 г. Лев Захарович выступил в Петербурге в четырех 55-минутных радиопередачах «Франкфурт из Франкфур­та». Настоящие воспоминания написаны им по просьбе автора этого вступления.
Семен УЗИН

Перед войной

Я, Лев Франкфурт, родился 27 декабря 1921 г. в селе Середа Волоколамского уезда Московской губернии. Моя мать, врач Ева Майзель-Франкфурт, работала в уездной больнице. Через полгода мать со мной и моим старшим братом Дави­дом вернулась в Петроград к нашему от­цу, зубному врачу Захару Франкфурту.
Мы выросли в ассимилированной семье, где религиозная принадлежность ничего не значила, и получили хорошее домашнее воспитание. Немка-бонна разговаривала с нами на своем родном языке и учила нас немецкому. Брат был отличником, комсомольцем, а я — дво­ровым шалопаем. Давид, студент ЛГУ, два года добровольцем провоевал в Ис­пании. В июне 1941-го он добровольно ушел на фронт и в декабре 1943-го по­гиб на Пулковских высотах. Прилично учась, но не отличаясь примерным по­ведением, я после 9-го класса перешел на последний курс рабфака, который окончил в 1939 г. По настоянию отца поступил в Стоматологический инсти­тут, но уже через три месяца, в декабре, был призван по «ворошиловскому на­бору» и стал красноармейцем.

В Красной армии

ИСПОВЕДЬ БЫВШЕГО ВОЕННОПЛЕННОГОСлужил я сперва в Полоцке, в Штарм-3, затем в Витебске и Гомеле при Курсах усовершенствования комсостава во­йск связи. Там вступил в комсомол. 1941 г. встретил замполитом в рестора­не Брестского вокзала, на пути к месту службы. На рукавах моей гимнастерки красовались звезды, в петлицах — че­тыре треугольника. Армейская дис­циплина не была мне в тягость. Сослу­живцы и командиры относились ко мне хорошо, и до сих пор я поминаю довоенную службу только добром. Не­спокойная ситуация на границе и отно­шение местного населения, на дух нас не терпевшего, создавали тревожную обстановку. В последнем предвоенном письме я писал: «Домой я к сроку не вернусь, но на хороших дорогах Европы ЭТО долго не продлится». То, что произошло в ночь на 22 июня, подтвердило мою проницательность и мой юношеский идиотизм.
Войну я встретил недалеко от Бре­ста, в Беловежской пуще, где в одном из лесных поселков стояла наша От­дельная минрота в/ч 2812. Неразбери­ха, отсутствие связи, безумный приказ идти вперед — как оказалось, прямиком в немецкий котел, а затем безуспешная попытка вырваться из окружения под артобстрелом и бомбежками… В ночь на 30 июня 1941 г., легко раненный в ногу и контуженный, я попал в плен у деревни Низяны близ Волковыска.

В плену

Сегодня, спустя 70 лет, не могу без со­дрогания вспомнить об испытанном мною тогда потрясении. Колонну плен­ных гонят по Волковыску в лагерь, пер­вый из десяти на моем лагерно-тюрем­ном пути. Жара неимоверная. Народ на улицах встречает немцев хлебом-солью и отгоняет пленных, просящих глоток воды: «Сталин тебе воду подаст…» Ла­герь, вышки, охрана… Полицаи в красно­армейской форме с белыми нарукавны­ми повязками с буквой «Р» рыскали по лагерю, выискивая евреев и комиссаров, которых тут же уводили на расстрел. Я был и тем и другим — это ищут меня, а я не хотел подыхать. Решение бежать бы­ло мгновенным. Главное — не быть опоз­нанным, оторваться от тех, кто мог меня выдать. Сорвав с рукавов гимнастерки замполитские звезды, я притаился и, как только стемнело, выбрался из плохо охраняемого лагеря, свалился в кювет и, обессиленный, заснул. Немецкая брань и уколы штыка подняли и подогнали меня к группе пленных. Так я оказался в рабочей команде, разбиравшей завалы и чинившей дороги, и прошагал с ней от Волковыска до Подмосковья. Подонков в команде не было, никто не лез в душу. Я был обычным доходягой, рядовым Лешкой Мироновым. Голод, побои за неповоротливость не могли отбить на­дежду на побег.
Летом 1942-го попытка побега сорва­лась. Схваченного и избитого, меня бро­сили в охранявшийся казаками лагерь Милятино, а затем водворили в смолен­скую тюрьму германской Службы без­опасности. Внутреннюю охрану тюрьмы несли лютовавшие полицаи. Одиночная камера была переполнена избитыми, ис­тощенными и завшивевшими людьми. На ночных допросах требовали при­знаться в еврействе, проверяли про­изношение без картавости буквы «р». Дважды устраивали имитации расстре­ла. Там, в камере, я молил Бога о помощи, твердя себе: «Я не подохну». Так прошло полгода.
В конце декабря 1942-го меня днем вывели из камеры, закинули в грузовик и привезли в Смоленский лагерь. Ох­ранники решили взвесить меня и были поражены: мешок с костями, я весил 45 кг при росте 180 см. Ко мне проявил уча­стие один из лагерных врачей, который помог отмыть меня и избавить от вшей. Попутно он выяснял, обрезан ли я, что­бы доложить в лагерный абвер. Спустя несколько дней, утром, когда раздавали баланду, я выполз из барака, надеясь на еще один черпак. Полицай, следивший за очередью, избил меня. Очнувшись спустя две недели в тифозном бараке лагерного лазарета, я увидел табличку «№. 220 — ЖИД». Это был смертный приговор. От соседей по нарам я узнал, что в бреду проговорился. Они же сказа­ли, что помочь может только лагерный переводчик, ленинградский немец Фе­дор Эйдемюлер. Переводчик — высокий, красивый молодой человек — упросил начальника лагерного абвера капитана Радтке направить меня на расовое ос­видетельствование. Через пару дней не­мецкий врач тщательно осмотрел мою крайнюю плоть, обмерил мои череп, уши, нос и ноги, занес замеры в специ­альные таблицы и взял кровь из вены. Спустя две недели эксперт снова осмо­трел мою крайнюю плоть и процедил сквозь зубы: «С таким х… ты проживешь до 120 лет». Я понял, что в этот раз про­несло: обмеры и анализ крови подтвер­дили мою «русскость». Я по гроб буду благодарен за спасение Эйдемюлеру и девушкам-медичкам, выхаживавшим меня в тифозном бараке — свердловчан­ке Тоне Ставровой и москвичке Вере Пратто. К великому сожалению, най­ти их после войны я не смог. С подачи Эйдемюлера до середины мая 1943 г. я проработал на лагерном вещевом скла­де, пришел в себя, обрел друзей. Один из них, зубной техник, выклепал мне из кофейной ложечки мостик вместо вы­битых в тюрьме передних зубов.
В конце мая меня привели на вокзал и втолкнули в набитую пленными те­плушку. Там я узнал, что нас везут в Гер­манию. Решение бежать возникло мгно­венно. Двери вагона были наглухо задра­ены, но оконце под потолком оказалось лишь прикрытым. На побег решились трое. Договорились, что с рассветом, до­бравшись до ближайшей избы, упросим хозяев указать нам путь к партизанам. В оконце мы пролезли ночью, на малом ходу поезда, и соскочили благополуч­но. Путь наш был недолог. Хозяин из­бы согласился нам помочь и… сдал нас полицаям, те — жандармам, а они — со­трудникам тайной полевой полиции (ГФП) г. Борисова. Допрашивал меня зондерфюрер Клемм, петербуржец. Я «признался», что родом из врачебной семьи обрусевших немцев, свободно владею немецким, но скрывал это, что­бы не привлекать внимания. Из эшелона же бежал, так как не хочу в Германию. Знакомство со многими немецкими се­мьями — друзей и коллег моих родите­лей – подкрепленное стихами немецких поэтов и рассказом о Ленинграде, до­бавили правдивости моей легенде. Вы­слушав меня, Клемм предложил мне вы­бор: стать переводчиком ГФП и обрести свободу либо отправиться в штрафной лагерь. Опытный лагерник, я понимал, что в ГФП меня никто искать не станет, а я смогу помогать людям. Я согласился. В тот же день Клемм представил меня сво­ему начальству как земляка, за которого он ручается. Представление заверши­лось выпитым мною залпом стаканом водки и репликой Клемма, что только настоящие русские могут пить водку стаканами. На следующий день Клемм познакомил меня с двумя сотрудника­ми. Один из них был местный житель, а другой, Юрий Титов, — сбитый совет­ский летчик, добровольно ставший ос­ведомителем. В оккупированном Бори­сове, помимо ГФП, действовали Отдел пропаганды (ОП) и центр «Сатурн» по подготовке диверсантов для заброски в советский тыл. Затем Клемм представил меня начальнику окружной полиции майору Эггову, до войны учителю не­мецкого, давнему резиденту абвера, его другу, шефу полиции Борисова Кабако­ву — бывшему завсельпо, и бургоми­стру Борисова Станкевичу — в прошлом учителю литературы. Федор Кабаков был сыном царского жандарма и мате­ри-еврейки. Он распустил слух, что убил свою еврейскую мать. Осенью 1943-го за гробом убитого партизанами Кабакова шла его мать.
Поначалу вместе с Клеммом, а через пару дней с кем-нибудь из следовате­лей я уходил в тюрьму переводить на допросах и при этом старался хоть как-то помочь арестованным. Клемм отно­сился ко мне с подчеркнутым дружелю­бием. По его распоряжению при мне на допросах никого не избивали. Покрови­тельство Клемма позволяло мне в любое время бывать в Отделе пропаганды и ис­кать там союзников.
Вскоре мое внимание привлекли скрипач-ростовчанин Сергей Ильин, художник Виктор Гаргер и мой «сослу­живец» Титов. Друзья из ОП рассказали о своем старшем коллеге, чтеце-литера­торе, его связи с городским подпольем и партизанами. Титов сам искал сближе­ния с нами. Каждый вечер всем сотруд­никам ГФП сообщали пароль для пере­хода по единственному мосту из Старого города в Новый. Пароли, доступные мне сведения о возможных карательных ак­циях и помощь во время допросов были за мной. У Ильина и Гаргера были свои задачи.
В один из первых дней знакомства с городом я увидел на улице плачущую девушку. Как оказалось, ей предстояла отправка на работу в Германию. Девушка была хороша собой, мне было 22 года. Не раздумывая, я привел ее к Клемму и попросил его отменить отправку. Две золотые монеты от Клемма Станкевичу избавили Марию Короленок от отъезда. Ее родители и сестры приняли меня как родного. Умница Мария догадывалась о моей двойной жизни, но не расспраши­вала.
Так продолжалось до конца августа, когда по доносу Титова одновременно арестовали Ильина, Гаргера и меня. Как оказалось, Титов следил за мной с перво­го дня. Скандальность ареста любимца Клемма предотвратила расправу с нами без суда. Военный трибунал приговорил нас к расстрелу по обвинению в шпиона­же. Ходатайствовать об изменении при­говора мы могли перед командующим 9-й армией генерал-полковником Валь­тером Моделем. От имени моих товари­щей я писал: «Мы не шпионы, а солдаты, верные присяге. Господин генерал, как солдату Вам должно быть понятно наше поведение». Через 39 дней расстрел был заменен 15 годами каторги.
В тюрьме у меня воспалился правый голеностоп, а затем возникла флегмо­на. Я едва мог передвигаться. В товарняке вместе со мной оказался Ильин. Уже через сутки состав прибыл в Кау­нас, и нас загнали в 7-й форт, где этап застрял на месяц. По прибытии к ме­сту назначения — в Падерборн — всех погнали в концлагерь Штукенброк. Трупы умерших в дороге и несколь­ких обессилевших доходяг забросили в грузовик. Я был одним из них. В ла­гере нас занесли в санчасть, и я сказал врачу, что меня ждет каторга. Доктор Иван Алексеев — руководитель лагер­ного сопротивления — выяснил, что в моей сопроводительной есть указание «по прибытии подлежит немедленной ликвидации» и смог спрятать меня на голландском побережье, в лагере для больных открытой формой туберкуле­за. Оттуда меня перебросили в Восточ­ную Пруссию, в туберкулезный блок лагеря для нетрудоспособных. Дохо­дяги рассказали, что в хирургическом блоке есть врач-еврей Максим Гор­дон — редкостный мужик, прозванный Богом лагеря. Гордона уважали даже немцы, которые нередко оперировали вместе с ним. Максим Гордон, сводный брат моей матери, полковник медслужбы, был начальником Белостокского военного госпиталя. Он затолкнул в последний поезд жену и двух дочерей, а сам остался с ранеными. Гордон выжил благодаря распоряжению начальника лагерей военнопленных Восточной Пруссии генерал-лейтенанта Оскара фон Гинденбурга (сына фельдмаршала и экс-рейхспрезидента) не произво­дить селекцию евреев. Он перетащил меня в хирургический блок, там при­вели в порядок мою ногу, там я на­всегда подружился с тяжело раненным летчиком ленинградцем Борисом Боб­ковым. Начавшееся вскоре советское наступление вынудило немцев угонять трудоспособных пленных вглубь Гер­мании. В колонне на пути от Сувалок к Торуни (Торн) я спас от пули своего тезку Льва Большова — слепого стрел­ка ИЛа, тоже земляка. Из-за ранения в висок он почти ничего не видел и однажды вышел из колонны. Выстрел конвойного мог последовать в любую секунду, и я бросился к нему, вернул его в строй и сказал, чтобы он всегда следовал за мной. В Торне я разгружал на Висле баржи, вывозившие немецкое имущество, воровал, выменивал у по­ляков на вещи продукты для Большова. Спустя какое-то время меня отправили на работу в госхоз, где я схлопотал при­кладом по черепу и был привезен для операции в головной лагерь имени Ко­перника. В лагере, находившемся под эгидой Красного Креста, содержались пленные из многих государств. Все они, кроме советских и итальянцев — солдат маршала Бадольо — получали продуктовые посылки через Красный Крест и помогали тем и другим. Меня оперировал без наркоза блестящий итальянский хирург, а после операции подкармливали американцы.
В торуньском лагере действовала огромная дезкамера-вошебойка, в ко­торую пригоняли пленных из рабочих команд. Однажды лагерь загудел как встревоженный улей: в вошебойку при­гнали несколько сотен европейских ев­реек, работавших на подземном заводе. В этот день я понял, что такое солидар­ность. Не сговариваясь, все блоки пере­брасывали изможденным женщинам в арестантских робах все, что можно было есть. Удивительно, но немецкая охрана не препятствовала этому стихийному порыву.
По пути в Торн, в 1944 г., на одном из привалов меня окликнул мой друг и со­служивец Серафим Матвеев, замполит.
Мы потеряли друг друга при попытке вырваться из окружения. Я объяснил Серафиму, что я — не я, а Лешка Белов. Он понял. В Торне я встретил еще одно­го земляка — Гришу Вагера. Судьба свела и навсегда сдружила меня с Бобковым, Большовым, Вагером и Гордоном.
Возобновившееся советское насту­пление вновь вынудило немцев угнать дееспособных пленных дальше в Герма­нию. Ровно два месяца, с 8 января по 8 марта 1945 г., длился марш от Торна до Ренсбурга многих тысяч изможденных людей — «марш смерти». Мы шли через поселки, покинутые местными жителя­ми, зная, что за попыткой чем-то пожи­виться последует выстрел охранника, а любого обессилевшего и упавшего тут же пристрелят. Тяжело контуженного ленинградца Николая Каекина и теряв­шего силы украинца Петра Килимника я поочередно тащил на себе. Иногда удавалось их подкармливать. Оба вы­жили, и в 1946 г. Каекин разыскал меня в Ленинграде. Рядом с нашей колонной гнали французов. Немцы знали, что конец войны близок, не лютовали и не препятствовали нашим контактам. У нас с французами родился план: дого­вориться с охраной, чтобы она не при­стреливала отставших, а мы не будем заходить в оставленные дома. Так почти без потерь мы дошли до места, где наши колонны развели. Прощаясь, францу­зы вручили мне Большой крест ордена Почетного легиона, который удалось сохранить. Пленных нашего этапа до­ставили эшелоном в поселок Хон, не­далеко от Ренсбурга и Фленсбурга, и построили, чтобы вести в лагерь. Затем к колонне подвели незнакомого чело­века, и немецкий офицер объявил, что капитан Гаврилов будет комендантом лагеря.
Лагерь Хон был придан авиасоедине­нию. Каждый день нас гоняли на засып­ку воронок от авиабомб и уборку раз­битой техники. Личный состав авиасо­единения размещался рядом с лагерем. Летчики и технари нередко подсовыва­ли пленным съестное и курево. То, что война вот-вот закончится, понимали все, кроме Гаврилова, с остервенением гнавшего на работу доходяг, которых да­же немцы не трогали.

Освобождение

Утром 8 мая у лагерных ворот остано­вился джип с британскими военными, и полковник сказал: «Война окончена. Вы свободны, господа!» Эти слова вы­звали оцепенение, сменившееся оглуши­тельным «Ура!» и слезами. Полковник попросил подойти к нему офицеров, и ненавистный всем Гаврилов заявил, что он — старший по званию. Полковник назначил его комендантом свободного лагеря и предложил избрать лагерное управление. Георгий Мамучашвили, Па­вел Голубев и я взвалили на себя ответ­ственность за лагерь. Каждый день мы выезжали в поисках продуктов в Киль, в Ренсбург или во Фленсбург, где находи­лась ставка адмирала Деница — последне­го имперского правителя Рейха.
Спустя пару дней меня позвал к себе в барак избитый Гавриловым мальчон­ка-доходяга Алеша Казенкин. Он был совсем плох, знал, что умирает, и спешил дать признательные показания. Я пригла­сил Мамучашвили, Голубева и Матвеева, и мы выслушали его показание еще раз, я их записал, а затем все подписали. Але­ша сообщал, что в 1942 г. на Псковщине фашисты направили его в диверсионную школу. Преподавателем там был Гаври­лов. По возвращении на родину мне удалось связаться с Советской миссией и передать туда показания Казенкина. Вскоре с согласия англичан мы задержа­ли Гаврилова и передали его представи­телю Советской миссии.
Англичане назначили меня комен­дантом. Моим первым распоряжением было установить советские флаги на во­ротах лагеря и на автомашине. Затем воз­никла необходимость очистить лагерные сортиры, и я попросил британцев о по­мощи. Они, куражась, приказали летно­му составу соседней немецкой авиачасти одеть парадную форму и выполнить эту работу. Узнав об этом, я уговорил англи­чан поручить немцам убрать решетки и колючую проволоку вокруг бараков. Со­ртиры мы вычистили сами. Командир немецкой авиачасти поблагодарил нас за моральную поддержку.
Еще через пару дней к нам в лагерь приехал сотрудник Советской миссии с просьбой выделить 300 крепких мужчин для демонтажа и вывоза в СССР завод­ского оборудования, пообещав, что после этого все поедут по домам. Своего друга Матвеева я включил в список одним из первых. После выполнения задания все эти люди были арестованы в Пермской области как изменники Родины и без суда отправлены в шахты. Более 10 лет Серафим вкалывал на руднике. Его ос­вободили в 1955-м, и в начале 1960-х он нашел меня в Ленинграде.
Пребывание в английской зоне завер­шилось выездом пленных и большого количества остарбайтеров. В советской зоне нас встретили духовым оркестром и плакатом «Родина помнит твои муки, товарищ». 7 июня 1945 г. в фильтрацион­ном лагере № 215 меня посадили в под­вал, набитый подозрительными типами. Приехавший для проверки «трехзвезд­ный» генерал лично допрашивал каждо­го. Я был последним на ночном допросе. Уставший генерал коротко бросил: «Не пытайся врать, исповедуйся». Кончилось тем, что генерал оставил меня у себя. Уже на следующий день я помогал особисту капитану Гарцевичу в его общении со мне подобными. Гарцевич за два месяца никого не тронул пальцем (большинство особистов лютовали). Распоряжением генерала я был зачислен в располагавшу­юся в Эрфурте бригаду резерва Главного командования и оказался там востребо­ванным как переводчик.
Время и место были неспокойными: облавы в поисках оружия, много задер­жанных. Всех их надо было допросить. Напряжение и ответственность были огромными. По законам военного вре­мени виновные были обречены. Однаж­ды я увидел автоматчиков, конвоиро­вавших полсотни обреченнных, и среди них — беременную немку. Я выпросил ее у конвоя под расписку, а она упала пере­до мной на колени, и умоляла забрать из колонны также ее мужа. Меня поддер­жал сотрудничавший с нашей админи­страцией немец-коммунист Баур. Прове­денная проверка показала отсутствие их вины. Я подружился с этой супружеской парой. Гостил у них в ГДР и на Западе. Коммунист-тельмановец Оскар Баур пробыл в Бухенвальде почти 10 лет. Он был там одним из тех, кто спас еврейско­го ребенка от неминуемой гибели. Баур стал полковником Народной полиции ГДР.
Я прослужил в Эрфурте до демоби­лизации в конце декабря 1945-го. Со­служивцы и командование относились ко мне безупречно и тепло. Из запасного полка я через месяц вернулся в Ленин­град, на Витебский вокзал. Спустя чет­верть часа в нашем доме на 1-й Крас­ноармейской меня обнимали плачущие отец и мать. Начались мирные будни. Я вернулся в свой институт и окончил его в 1949-м. До отъезда в Германию в сентябре 1996 г. работал стоматологом, а последние два года — переводчиком с немецкого. В Германии живу и работаю в Бад-Наугейме (Гессен) переводчиком в Еврейской общине.

Лев ФРАНКФУРТ