ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ АРХИТЕКТОРА ХОЛОКОСТА | Еврейский Обозреватель

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ АРХИТЕКТОРА ХОЛОКОСТА

Юрий ВЕКСЛЕР | Номер: Январь 2012

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ АРХИТЕКТОРА ХОЛОКОСТА27 января – Международный День памяти  жертв Холокоста

Премия за лучшую нехудо­жественную книгу минувшего года, учрежденная телерадио­корпорацией NDR, при­суждена в Германии книге Беттины Штангнет «Эйхман до Иеру­салима». Как говорится в решении жю­ри, премия дана философу и историку за убедительную корректировку обра­за нацистского преступника. Напом­ним: Адольф Эйхман, возглавлявший отдел по организации уничтожения евреев Европы, был вы­краден в мае 1960 г. в Аргентине аген­тами израильской разведки «Моссад» и после суда в Иерусалиме казнен. В названии книги Беттины Штангнет слышна полемика со знаменитой ра­ботой Ханны Арендт «Эйхман в Иеру­салиме. Банальность зла».
Многим долгое время казалось (или многие хотели убедить себя), что на процессе в Иерусалиме об Адольфе Эйхмане стало известно (и было сказано) все. И образ малообразо­ванного, закомплексованного винтика нацистской машины уничтожения ут­вердился с тех пор благодаря тому, что Эйхман, как пишет Штангнет в своей книге, талантливо сыграл роль именно такого человека, который якобы не вы­ходил из-за своего письменного стола и выполнял чужие приказы. На процессе в Иерусалиме он говорил: «Я осуждаю санкционированную тогдашним руко­водством Германии деятельность по уничтожению евреев. Я никогда не был антисемитом, но я был националистом. Я получил приказ составить расписание депортаций, с учетом всего, что с этой задачей связано. Так как вы требуете от меня, господин председатель суда, дать ясный ответ, то я должен заявить, что уничтожение евреев я считаю одним из самых тяжких преступлений в истории человечества».
Но вот другая магнитофонная за­пись Эйхмана, сделанная в Буэнос-Ай­ресе в 1957 г.: «Если бы мне пришлось стать комендантом концентрационно­го лагеря, я действовал бы так же, как и другие. И если бы я получал приказы расстреливать евреев или отправлять их в газовые камеры, то, будьте уверены, я выполнил бы эти приказы».
Это истинный Эйхман, и он откро­венно и не без гордости изложил свое кредо в Буэнос-Айресе в беседах с гол­ландским эсэсовцем Виллемом Зассеном, который записывал разговоры с Эйхманом на магнитофон. Вот еще один фрагмент: «Если бы мы убили 10 млн. 300 тыс. наших заклятых вра­гов, только тогда наша миссия была бы выполненной».
В книге Штангнет немало доселе не­известных страниц, написанных лично Эйхманом, в частности, его неотправ­ленное письмо канцлеру ФРГ Аденауэру.
Вот что она рассказывает о воз­никновении своего замысла: «Я, как и многие, долго верила, что достаточно изучать процесс в Иерусалиме, интере­соваться тем, как Эйхман там себя вел, что говорил, и сравнивать эти сведе­ния с нашими знаниями о Холокосте. Позже я обратила внимание на то, что в этой истории есть пробел между 1945 и 1960 годами, когда Эйхман скрывался, и мы ничего не знали о том, где он, что делает и что думает. А это, в свою оче­редь, связано с начальным периодом истории ФРГ, о котором мы также на удивление мало знаем».
Эйхмана цитировали на Нюрнберг­ском процессе со слов его бывшего со­служивца Вильгельма Хеттля, приво­дили названное в августе 1944 г. число уничтоженных евреев. Со ссылкой на это высказывание Эйхмана и вошла в обиход страшная цифра – 6 млн. жертв.
Беттина Штангнет рассказывает, что, по словам Эйхмана, прозвучавшим на Нюрнбергском процессе, 4 млн. евреев погибли в лагерях смерти и еще 2 млн. были убиты специальными подразделениями, занимавшимися уничтожением не только евреев, но и других групп населения на оккупированных территориях. В этой связи часто говорится о стихийных, несанкционированных действиях, но при этом Эйхман знал об этих акциях достаточно, чтобы назвать точные цифры. Историкам потребова­лось немало времени, чтобы оценить реальные масштабы уничтожения евреев, и получилось как раз то число, которое Адольф Эйхман назвал еще в 1944 г. Это показывает, насколько хорошо Эйхман был информирован, в частности, об акциях уничтожения, в организации которых он участия не принимал. Похоже, что эти действия вовсе не были произволом на местах, как думают некоторые. Акции спецподразделений были хорошо подготовленными, систематическими и задокументированными – иначе в распоряжении Эйхмана не оказалось бы точных цифр.
Может быть, самое главное открытие книги Штангнет – это то, что Эйхман был полной противоположностью не­мецкому образу так называемого «пре­ступника за письменным столом», чи­новника, только выполняющего пред­писания начальников.
Этот образ мелкого чиновника, по­лагает Беттина Штангнет, создал сам Эйхман на процессе в Иерусалиме. Его можно понять – он хотел пред­ставить себя лицом незаметным и незначительным. Но образ клерка не соответствует тому, что делал Эйхман. Когда автор книги проанализировала его деятельность по документам, воз­ник совсем другой образ – человека, который курсирует по Европе, встречается с крупными политиками и при этом успевает присутствовать на рас­стрелах заключенных, в концлагерях он инспектирует газовые камеры, он постоянно в разъездах, и подчас его собственные сотрудники не знают, где он в данный момент. Это практик, ко­торый все время в пути. Он был занят убийствами и хотел быть в этом деле перфекционистом. Конечно, такой автопортрет был для Эйхмана в Иеру­салиме невозможен, так как он выгля­дел бы тогда значительной фигурой, каковой и был в действительности. В образе зла, которое исходит не от кон­кретного человека, и не от человека во­обще, а от системы, бюрократии, есть нечто весьма соблазнительное, потому что тогда все являются жертвами и не остается ни одного преступника. Если сам человек является только винтиком механизма, каковым пытался пред­ставить себя Эйхман, если он только винтик, то тогда уж тем более винти­ки все те, кто был вовлечен в престу­пления меньше его, и те, кто просто знал о преступлениях… И это очень соблазнительная теория, по которой единственным злом в национал-соци­ализме являлась сама система.ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ АРХИТЕКТОРА ХОЛОКОСТА
Я спросил Беттину Штангнет, не бу­дет ли верным назвать Эйхмана «ме­неджером Холокоста»? Вот что она ответила: «Я не могу употребить в от­ношении Эйхмана слово «менеджер». В процессе уничтожения евреев он был, несомненно, одной из главных фигур. Были и другие, и на первом месте, ко­нечно, Адольф Гитлер, который хотел осуществления ванзейского плана. Но роль Эйхмана в уничтожении евреев, а также в депортации поляков и цыган была несомненно более значимой, чем казалось раньше. Он, в частности, был серьезно вовлечен в процессы приня­тия решений, он во многом участвовал, иногда и там, где мы его раньше не мог­ли разглядеть. Перед судьями в Израи­ле он, конечно, пытался приуменьшить свою роль и свое участие, и это понят­но. Но появившиеся в последние годы документы показывают его участие во многих делах, в которых мы его рань­ше не видели и даже не предполагали увидеть. Так что его роль до недавнего времени недооценивалась. В беседах с Зассеном в Аргентине Эйхман показал, как можно обладать властью, не будучи в ее верхнем эшелоне, как подчиненный должен информировать своего началь­ника ради получения приказа, который ему, подчиненному, желателен. Если вы принимаете решения, вы зависите от того, как излагают обстоятельства дела ваши подчиненные, вы ведь не можете лично присутствовать везде. Эго озна­чает, что каждый подчиненный может, если захочет, подталкивать начальника в том или ином направлении. Конечно, нельзя сказать, что Эйхман манипули­ровал начальниками. Все они хотели убивать – это было целью преступного режима. Но Эйхман умело создавал се­бе пространство для маневра и сам под­тверждал в беседах в Аргентине, что не столько подчинялся приказам, как го­ворил потом в Иерусалиме, сколько сам вдохновлял те приказы, которые хотел выполнять».
Хотел же Эйхман максимальной эф­фективности так называемого окончательного решения еврейского во­проса, поэтому даже в конце войны, которую он уже видел проигранной, ездил в Освенцим с целью добиться увеличения количества уничтожен­ных узников в газовых камерах с 10 до 12 тыс. в день. Он требовал и получал вагоны, которых не хватало армии, и говорил, что понимает, что война про­играна, однако его личная борьба еще не окончена.
Как автор книги объясняет такое рвение Эйхмана даже тогда, когда дру­гие уже думали о собственной судьбе и о путях спасения? «Он верил в расо­вую теорию, – убеждает Беттина Шатнгент. – Это была вера, а не знание. И он верил в борьбу рас за выживание на планете и в то, что в итоге только одна раса должна победить. И ему, как и его кумиру Гитлеру, евреи казались умнейшей расой на земле. Поэтому в понимании нацистов они и пред­ставляли для арийцев наибольшую опасность, угрозу их господству. Это очень странное представление о том, что ты сражаешься с невидимым вра­гом. У евреев ведь не было своего го­сударства, на которое можно было на­пасть, они были повсюду. И этот враг был местом проекции страха, и страхи позволяли видеть в евреях угрозу, ко­торой на самом деле не было. Теория мирового еврейского заговора суще­ствовала давно, и она была дополнена теорией борьбы рас. В Германии по­явились расовые законы. Эйхман был убежденным расистом-антисемитом, он верил в войну рас, как сегодня не­которые верят в борьбу культур. Для него борьба с врагом была обязанно­стью, необходимостью, а представле­ния о толерантности и взаимопонима­нии он считал предательством немец­кого народа. Он думал, что в борьбе с еврейским врагом все средства хоро­ши. Он хотел только одного – быть немцем, и только немцем. Это была его вера. Поэтому он считал правиль­ным, что немцы начали борьбу против этой, как ему казалось, опасной еврей­ской расы. Он сожалел только о том, что ему не удалось осуществить план Ванзейской конференции до конца. Было бы слишком простым считать мышление Эйхмана патологией, а его самого душевнобольным.
У каждого человека есть свои представления о мире, свое мировоззрение, являющее­ся смесью из знаний и предрассудков. Руководствуясь своими представле­ниями, человек действует. Мировоз­зрение Эйхмана было чрезвычайно агрессивным и не признавало никаких ограничений, в частности, тех границ, которые мы называем этикой, мора­лью, правами человека. Он не верил в само существование этих понятий. Он верил, что человека определяет только инстинкт выживания, кото­рый оправдывает все. Можно сказать, что он считал мораль просто проявле­нием слабости. Он верил в тотальную войну, которая будет продолжаться до тех пор, пока один из противников не погибнет.
Такие представления воз­никли еще в XIX в. и получили широ­кое распространение. Эйхман не знал меры, и не он один, такова была вся система, в которой он действовал. Все они были убеждены в том, что скоро ресурсы на планете начнут истощать­ся и за них придется вести борьбу. Мы и сегодня видим людей, рассуждаю­щих о предстоящей нехватке воды или энергоресурсов. Можно назвать таких людей больными, но таких больных много. Разница только в атмосфере и времени, в котором эти люди существуют, в условиях, которые не дают им превратиться в убийц. У нас сдер­живающим механизмом является пра­вовое государство. Но тогда его не бы­ло. И изучение истории Эйхмана при­водит к выводу, что человек должен быть весьма осторожен и осмотрите­лен в своих мыслях. Ибо мысли очень быстро могут превратиться в дела, быстрее, чем мы ожидаем. В мышле­нии мы можем сломать барьеры, кото­рые потом невозможно восстановить, так как человек уже действует. Карл Ясперс сказал однажды, что это была важная задача философии – ответить людям после 1945 г. на вопрос: на ка­кие мысли я вообще имею право? Раз­говор здесь не о свободе мышления, так как мышлению позволено все, а о вопросе, когда мыслитель должен поставить барьер в своих раздумьях и когда должна возникать этика в са­мом мышлении. Подобными вопроса­ми Эйхман никогда не задавался. Он был убежден, что только тот, кто ра­дикально следует своим инстинктам, например, инстинктам убийцы, в конечном итоге и выживет».
Такими были жизненные убеждения этого порождения ада.